Google+
Арнольд ROBERT DOWNEY Alf Космическая музыка
Рассказы читателей: Дандо

Дандо

(Новелла для контральто, бас-баритона и Дикой Охоты)

Если вы хотите, чтобы ваши рассказы также были опубликованы на компакт-диске и/или сайте “Мира фантастики”, присылайте их на электронный адрес . Статьи появляются на сайте спустя 2-3 месяца и более после публикации в журнале.

«Кто потеряет душу свою ради Меня,

Тот сбережёт её»

Лука, 9,24.

Вымышленное графство Малегрин в Центральной Европе.

1538 г. 17 ноября, среда.

Помещичья усадьба средней руки.

Голос первый, женский, контральто:

«... Несказанно рады! Пожалуйте в дом, святой отец! Обождите чуточку, я сейчас выйду к вам! Слава Богу, заранее увидали вас в окошко!

Питер, болван, оставь сундук, пойди, встреть гостя, потяни время, я ещё не одета! Предупреждаю, за сломанный замок вычту из жалования.

Роза, зашнуруй на спине.... А! По рукам! Будешь щипаться! Я? Я здесь не при чём, милочка! Одно из двух: либо платье село, либо у тебя кривые руки.

Боже, Питер! Ты ещё здесь, чудовище? Проводи священника в гостиную, да не шмыгай носом, что о нас подумают!

Так... Что там грохочет! Я же сказала, гоните борова из сеней! Деревня! В пинки его, в пинки!

Что вы, что вы, святой отец… Это я не вам... Милости просим!

Сейчас дворецкий вынесет лампу. Осторожнее — там ступенечки.

Роза, папильотки вынь немедленно, я не могу показать гостю полголовы, я не медаль!

Велика важность: священник! Душечка, священники в отличие от мирян бывают только одного пола, учись, пока вы все не свели меня в могилу!

Хорошо... Поправь локон, слева, за ухом. Да... Роза, я не рассмотрела: священник, конечно, старый? Нет? Превосходно. Когда будешь прислуживать за столом, смотри не предложи себя на десерт, вертихвостка!

Спиридончик! Иди к мамочке, цыплёночек, дай поцелую в носик...

Роза, стой! Что за кружевная мерзость у него на голове?!

Он не младенец, чтобы носить чепчики, ему два года! Наряжают детей куклами, а потом жалуются, что в графстве не осталось настоящих мужчин!

Подай мужнин берет. Вот теперь другое дело: лев, безусловный лев! У него большая голова, весь в маму.

На ручки? Ах, ты цацочка моя!

Возьми ребёнка, Роза, он изгадит мне причёску.

Куда ты лезешь, Спиридон! Фу, брось бяку... Не рановато ли?! На твоём месте, Роза, я бы прикрылась, что за мода пошла: не поймёшь, где кончается корсаж и начинается разврат, ну, пошли в гостиную...

Вот и я, отче... Иоганн? Как мило, ну раз мы сегодня без чинов, зовите меня просто Катриной.

Да, это мой сыночек.

Сними шапочку, шаркни ножкой, умница!

Что вы отче, ну какая сестра? Я не настолько стара, чтобы иметь дочку такого возраста! Это прислуга, серветка.

Роза, вон пошла! Да повороши в камине, чадит...

Вам удобно, святой отец? Эти кресла мне прислали из Руана.

Наши мебельщики тоже недурны, но до передовой Европы нам ещё тянуться и тянуться... Кстати, о Европе... Отче, это между нами, правда ли, что еретики Лютерова толка разрешили священниками жениться? Что вы говорите! Какое мракобесие! В наше тяжёлое время, когда кругом такая бездуховность...

Угощайтесь... Это домашнее вино, с папиного виноградника. Оцените вкус.

Ну, что я говорила! Мы дурного не держим!

Бархатное вино, конечно, предмет роскоши, но в нашем захолустье так редки удовольствия.

Нам до столицы еще расти и расти.

Только взгляните — как мы горе мыкаем, в миру... Прислуга наглая, дети растут балбесами, а в нашем захолустье разве найдешь приличного гувернера?

Завёлся, правда, один француз, но его рвут на части четыре семейства, да и преподаёт он только чистописание и вышивание крестом.

Простите, я отвлеклась...

Вам наверное, передали в общих чертах мою просьбу?

Вы у нас в приходе человек новый, придется вам все растолковать основательно.

Каждый год, я приглашаю в дом священника для ночного молитвенного бдения. Мой муж тяжело болен, в обычные дни он не опасен, покладист и послушен, но только одну ночь в году он превращается в истинно бесноватого. Батраки запирают его в особой комнате, откуда ему не вырваться, а священник читает у двери очистительные молитвы с вечера до рассвета, пока припадок не минует.

Ваш предшественник, отец Бальтазар, Царствие ему небесное, прекрасно справлялся с молитвенным трудом. А вы человек, я вижу, молодой — вам и подавно не о чем беспокоиться...

Что? Кричат?

Не пугайтесь, отче. Говорю же вам, это мой муж, Даниэль. Повторяю, он заперт в соседней комнате и не войдёт сюда.

Как вы встрепенулись. Сразу видно, что вы не местный...

Соседи давно не волнуются, когда он кричит. Покричит и успокоится, больной человек, что с него взять.

Роза, уведи ребёнка, ему давно пора спать.

Да прекратите вы подпрыгивать, сохраняйте спокойствие, отче!

Дверь окована, щеколды не выбьет даже кабан! Мы, слава Богу, можем себе позволить помещение для особых случаев...

Знали бы вы, какая это пытка: жить с припадочным мужем! Третий год...

Нет, совершенно невозможно ужинать под такой кошачий концерт, дайте мне вашу трость, я постучу ему.

Золотко моё! Я решительно не переживу, если ты раскроишь себе голову! Эгоистичный эпилептик! Бесполезно... Он сейчас, как глухарь на току, слушает только себя.

Лечить его? А что в докторах толку? Пробовали мы его лечить: слонялись по дому шарлатаны в похоронных хламидах, обижали служанок и забывали склянки с пиявками на моём столике.

На одни кровопускания и припарки ушла бешеная уймища денег! Даниэль родился одержимым.

Экзорцист? Проходили мы это... Мрачный шишига с глазами мартовского кота! Он звал дьяволов, но ни одного не оказалось дома, зато серебряная плевательница испарилась совершенно мистическим образом!

А к Инквизиторам я обращаться, между нами говоря, робею. Очень нервный народ. Радикалы. Чуть что — на костер. Хорошенький получится итог: мужа сожгут, а я овдовею с конфискацией имущества.

В конце концов припадки у Даниэля случаются только раз в году,

Все, что ему требуется — это тихий священник из предместья, пара молитв, отеческое увещевание, раз в год, как Рождественский подарок.

Конечно, увещевать его будете через замочную скважину. Если его выпустить, он вам глотку перегрызет.

Вы пейте вино, пейте, святой отец.

От вас требуется сохранение хорошо оплачиваемой тайны...

В обычное время я не стала бы мерить всё на деньги! Но я сейчас не светская дама, я снова растерянная хуторяночка... Войдите в мое положение.

Ведь я совсем простая женщина. В детстве я бегала босиком с гусятками.... Я носила синюю юбочку, до колен, колокольчиком и матушка заплетала мне косы...

Мы с Даниэлем вместе росли. Я чуть ли не с рождения считалась его невестой...

Но странности начались очень давно: матушка Даниэля, будучи беременной, поехала на богомолье в соседний город.

В пути паломников накрыла буря, лошади понесли, бедная женщина выпала из повозки где-то в лугах, нашли ее только утром.

Она была совершенно безумна, не признавала мужа, уверяла, что ребёнок в её чреве вторично зачат не человеком, но ураганным ветром.

Врачи опасались выкидыша, но женщина разродилась в срок.

Когда ей показали младенца, она окликнула его: «Дандо!» и больше не приходила в сознание.

Какое гнусное, нехристианское имя!

После похорон матери, мальчика окрестили Даниэлем.

Не прислушивайтесь, отче. Началось: он бредит... Просто привлекает к себе внимание. Капризный ребенок, ей-Богу.... Даже противно.»

Голос второй, мужской, бас-баритон:

«— ... О, бисер родного пота,

О, пахотный час повоя,

Простое сраженье родов:

Ситцевый крик подушек

Дешёвой браслетки звоны,

Ладони, как две волчицы,

Терзавшие изголовье...

Исус головой терновой

Кивал над страстной постелью.

Что первое я увидел

В разверстые шлюзы тела?

Комод и в тазу родильном

Серебряные монеты?

И повивальной бабки

Двурогий чепец на лентах?

Скоблёный паркет и стулья?

Нефритовый сумрак спальни?

Зелень иконки медной?

Две голубятни-груди

Матери первозванной?

Что я увидел, выйдя,

Из материнских чресел?

Видел окна икону

С мудрым пчелиным ликом

Брошены крылья ставень

В сонное многоцветье...

Там — сердцевина лета,

Запах земли и пасек

Там, как орган, пролилось

Небо в ладонь долины.

Небо, ладонь и ладан

Солнечного прилива.

А в синеве пернатой

С горстью дождя бежало

Облако молодое.

И прогибалось небо.

И поднимался ветер

Из-за холмов овечьих

В шляпе широкополой

Из голубого фетра

Цвета кочевий, скачек,

Цвета клинков и горлиц.

Я протянул ладони,

И тамбурины неба

Приняли дар младенца

И, зазвенев, позвали:

— Дандо! Ай, нэ-нэ, Дандо!»

Замертво грянул чардаш!

И раскачало небо

Грозные колыбели.

Бросило с головою

В радость. А я заплакал,

Выдохнул в небо сердце

Комом огня и соли.

«— Мальчик, родился мальчик.

Дай я закрою ставни,

Солнце в глаза бедняжке»…

Молвила повитуха.

Так окрестило небо

Меткой бродяжьей, знаком

Бегства и беспокойства

Хищным тавром несчастья

Взлёта и воскресенья.

... Через сады от зноя

Алые, возвращался

К дому отец. Лениво

Лошадь его ступала

Вверх по крапивной тропке.

Пчёлы зависли гроздью

В мареве меж ветвями.

Чинно вершился полдень:

Всадник посередине,

Дрозд впереди, а солнце

Львом разлеглось поодаль.

Смерть у стены стояла,

Нюхала повилику,

И, отделясь от камня,

Путь отцу заступила.

«— Ты за проезд отдай мне

То, что не знаешь дома!»

Всадник проехал молча

Сквозь паутину Смерти.

«— Сын у тебя родился»

Бросила Смерть вдогонку

«— Экий бирюк ты, дядя,

Шуток не понимаешь!»

Буркнул отец: — Спасибо.

Дрогнул пером на шляпе,

И, удаляясь, думал:

«Адам среди прочих злаков

Ячмень насадил полезный,

Фландрский король Гамбринус

Пиво сварил впервые.

Прадед был пивоваром,

Броварню оставил деду,

Отец мой расширил дело,

И сам я торгую пивом.

Сыну быть пивоваром,

Быть пивоваром внуку,

Правнуку пивоваром...»

Смерть прочитала мысли,

Поморщилась и лукаво

С небом перемигнулась.

И, уходя, звонила

В колокольчик

Блаженной смерти.

Всадник в ворота канул,

Дрозд улетел, а солнце

Гривой тряхнув, зевнуло.

Дандо! Ай, нэ-нэ, Дандо...»

Голос первый, женский, контральто:

«…Что поделать, отец Иоганн! Меня уже не тревожит его вздор. Раньше плакала-убивалась, кричала «замолчи». Но муж — это крест, который не бросишь при дороге. Надо нести.

Я его люблю и не упущу своего, хоть он разбейся.

К тому же в остальные дни, когда нет приступов, он ни слова не говорит, очень удобно.

Садитесь к огоньку, отче, за окном ненастно. Я более не буду испытывать вашего терпения, вся история моих бедствий разверзнется перед вами.

Простите меня за выспренность слога, я слишком много читаю дамских романов и редко бываю в обществе из-за того, что вынуждена присматривать за сумасшедшим.

Девицей я жила в горах, в двадцати милях отсюда. Представляете, склоны, склоны, склоны, луга, и леса... Бесконечные массы девственной растительности.

Наша деревня называлась Фейербаум.

Надо вам сказать, это был пленительный уголок: кучка добротных домиков в седловине, тучные пастбища и речка, бурливая во всякое время года.

Отовсюду открывались оптимистические виды живописной дикости.

Стрекозы, сочные травы, и пастушки на заре играли на длинных рожках этак задушевно, складно, любо послушать.

Поэтическая муза нашей нации даже создала поговорку: «В Фейербауме дудят — Божья Матерь плачет».

Покой моего светлого девичества... Я — дочь деревенского старшины, единственное и оттого любимое дитя.

Наш дом стоял отдельно, весь белый в вишнёвом садочке, наличники расписаны были в наивном сельском стиле.

Отец устроил мне саду качели, верёвки я увила шток — розами милое это растение повсюду росло в Фейербауме. А наши курочки, козочки, барашки и свинки — вот верные друзья моего детства...

Трижды блаженные жители сёл, мы коротали дни, не зная корысти и бедствий.

Даниэль жил в родительской усадьбе, отец его был крупным землевладельцем, отменный пивовар, потомственный.

Бочки его мартовского пива и рыжие хряки первенствовали на осенних ярмарках.

Я не мыслила своего существования без Даниэля, с раннего возраста мы были тайной надеждой родителей на будущее родство семей.

В Светлое Христово Воскресение, когда положено одаривать нищих, мы направлялись по извилистой дорожке на выгоны, вместе держась за ручки большой корзины с крашенками и бисквитами.

Если я была незабудочкой, (видите, святой отец, какой у меня оттенок глаз?) то Даниэль был нежен и бел, как жасмин, живая фарфоровая куколка!

Бедные старушки благословляли нас трясущимися руками и называли ангелами-хранителями, их внуки с завистью глазели на бархатный камзольчик Даниэля.

Он раздавал пасхальное подаяние, а я, пользуясь невниманием хозяев, обнимала ягняток и баловалась с полудикими котятками, которые так и шмыгали в бурьяне запущенных дворов.

Всё у нас шло хорошо, как у людей, но, помнится, мне было лет восемь, когда случилась первая маленькая катастрофа.

Мы сидели рядышком на скамеечке под изваянием Богоматери, в саду папеньки Даниэля.

Я нарвала ромашек в подарок Богородице и попросила его подсадить меня.

Мне не хватало росточка, чтобы поставить букет в вазочку у ног Мадонны.

Мы не раз проделывали это и являли собой трогательную композицию.

Он подчинился — у Даниэля было доброе сердце и до тупости покладистый нрав, подхватил меня половчее и...

Даже не уронил, а бросил меня, я ушибла ножку и захныкала, а он посмотрел будто бы сквозь меня, тяжело и дико.

Томные глазки его утонули в провалах глазниц, как у мертвеца.

— Что с тобою, дружочек? — спросила я, а он оглядел себя с ужасом.

В тот день его нарядили в очаровательную курточку с буфами из розовой тафты, а он смотрел на неё, как на тюремную робу или саван.

Оскалил зубы от удушья и рванул шнуровку прочь.

И сказал:

— Хочу домой.

Я возразила, он и так находился дома, но он убежал, как ненормальный.

Его насилу отыскали за деревенской заставой, и лишь несколько дней спустя выпустили погулять под надзором нянек и дядьки.

Из взрослых разговоров я поняла, что Даниэль перенёс сильную горячку, прошедшую, впрочем, бесследно.

Вскоре его привели ко мне извиняться. Он подарил мне букет левкоев и поклялся, что никогда больше не обидит свою любезную Катрину. (Это я, Катрина, святой отец! Можете меня так и называть, без лишних церемоний).

Он снова стал послушным и любезным мальчиком.

Вот всегда так, вспомню и желаю рыдать.

В те времена мы купались в достатке.

На моё десятилетие отец Даниэля выписал из Шотландии карликовую лошадку, там они работают в шахтах, а у нас служат забавой.

Точно такая же зверюшка, только не белая, а гнедая была у Даниэля.

Мы совершали длительные прогулки по лугам и каштановым рощам, ароматным после дождя: кавалер и амазонка скакали, сплетя руки под сенью ветвей, по голубым разливам люпина.

А весной мы ездили смотреть, как сплавляют по реке лес.

Мужественные плотогоны мчались по порогам, хватаясь за соломенные шляпы с лентами.

Незаметно прошло время Первого Причастия, у меня начались месячные крови.

Я с вами, отче Иоганн, откровенна, как с доктором.

Так я поняла, что рождена женщиной со всеми вытекающими из этого последствиями.

Детская невинность наших отношении подёрнулась флёром страсти. Я была скромницей, и тем не менее с жаром ждала помолвки, ибо Даниэль, мужая, не терял прелести, становясь из жасмина подобием белого пиона.

Но некоторая вялость жестов, и неуместная молчаливость портили его. Он казался коконом, не проклюнувшимся яйцом. Словно ещё не родился.

Наверное любой мог подойти, взять его за прекрасную, всегда дремлющую руку, и увести из отчего дома куда угодно.

На наше счастье никто этого не сделал.

Я пыталась расшевелить Даниэля, водила его смотреть, как по осени режут свиней: это энергичное зрелище было любимо молодёжью Фейербаума.

Забавное повизгивание животных не вызывало у него и тени улыбки, только глаза снова проваливались в гробы глазниц, среди общего хохота и веселья.

Не занимали этого спящего королевича ни танцы, ни виселица, ни драки бедняков на окраине, ни смешные ночные погромы в маленьком еврейском поселке, когда старые жидовки и жиденята нагишом носятся все облепленные пухом из вспоротых перин — и преуморительно лопочут!

Решительно ничем я не могла увлечь его!

Родители холили и лелеял своё чадушко, старались, чтобы все у него было, как у людей. Чего еще ему было желать?

Тогда европейскую моду задавал король Франциск Первый и женские платья меркли перед мужскими нарядами.

После воскресной обедни отец Даниэля приглашал отобедать в сад добропорядочное общество почтеннейших господ и дам.

Всякий раз, хвастаясь красотой первенца, он приказывал сыну выйти к гостям и лечь на ухоженный газон перед прудиком, облицованным каррарским мрамором.

Новоявленный Нарцисс гляделся в воду, сложив безучастные руки свои, и завитые локоны оттеняли приятный румянец.

Он очень оживлял вид, пока общество обедало.

Ах, в тихом омуте водятся бесы! Он изрядно потерзал меня, отче!

Кто его поймёт, любит, или нет, иногда я клала его руки на свою талию или грудь, он не убирал их, но и не смыкал объятия, глядя поверх меня.

Наступил знаменательный день.

Помолвку справили с большой помпой, у реки расставили столы, пригласили скрипачей и волынщиков.

Девушки из простых пускали в водную кипень венки, а общество играло в серсо, все прилежно ловили обручи на деревянные шпажки.

Мы, наречённые, одетые в белое с голубым, сидели под цветочными гирляндами во главе трапезы. Начальник тюрьмы, очаровательный старичок, большой проказник, назвал нас «булочками на пиршестве Амура».

Все шло прекрасно, пока на праздник не заявились цыгане.

Их было двое: девушка и старик, водивший медведя.

Заметьте, они странствовали без табора, что в их племени просто не водится!

Наверняка, даже свои их выгнали, конечно же, за воровство, или того хуже — за дурную болезнь.

Но тогда никто из нас об этом не задумывался.

Старик совсем уморил нас курбетами своего медвежонка, «козу» изображала девушка, голенастая, чернявая, как копоть, в неприлично оборванной у колен лохмотами красной юбке.

Козья морда, извините за выражение, была всего лишь трещоткой на палке, оглушительно хлопавшей, чтобы задавать ритм зверю.

Ужимки придорожной крали и балагурство старика не всегда были пристойны, но цыганскому племени свойственно распутство животных.

Стояла жара, я украдкой обмахивалась кружевным фартучком и не забывала предлагать Даниэлю землянику из розетки, лапонька ел у меня из рук.

Закончив представление, медвежий вожак обошёл зрителей с шапкой, усталая девчонка отложила свою трескучую «козу», и я сказала плясунье:

— Ты хорошо повеселила нас, дурашка, угостись, если желаешь, коврижкой!

Неблагодарность уличной рвани меня просто бесит!

Вообразите, сожрав коврижку, эта дрянь уставилась на Даниэля и съязвила:

— Ого, люди добрые! Иной медведь слушается козу и пляшет с голодухи, и этот туда же, только сытый по горло!

Я ждала возмущения со стороны моего наречённого, и дождалась!

Даниэль с полминуты смотрел на мерзавку, и вдруг заржал, вскинув бровь, как, прости Господи, в пивной!

И это тихоня, чьего смеха никто никогда не слышал!

Общество зашепталось, на нас все смотрели.

А он все смеялся и девчонка вторила ему.

— Как тебя зовут? — спросил Даниэль

— Доларис! — крикнула она и удрала к повозке.

Когда смерклось и посвежело, общество при свете факелов затеяло степенные плясы. Мы выступали первой парой, и вдруг, отче, Даниэль скомкал фигуру танца, чмокнул меня мимо ручки и громко объявил:

— Виноват, ангел мой, я отойду. По нужде.»

И исчезает, живоглот, на полчаса! Скандал! Осрамил! Разговоры пошли, смешки...

Я потерпела ещё немного и пошла его искать.

Да если бы он переспал с цыганской неряхой на природе, я бы поняла: экзотика влечёт юношей, я уж знаю...

Так ведь нет, он околачивался подле цыганского рыдвана и, неприлично даже сказать, разговаривал с девкой, как старый приятель.

От греховной колесницы так и разило чесноком дёгтем и псиной! Представляю, сколько на этой прелестнице водилось насекомых!

Я услышала лишь обрывок их так сказать, беседы.

— Что делают с медведем, который больше не хочет плясать? — спросил Даниэль.

— Злой хозяин отдает скорняку или на собачью травлю, которую так любят большие господа, — отвечала девка.

— Эх, вы, колоброды, медвежьи истязатели, а ещё жалобные песни поете — усмехнулся Даниэль.

— Неправда. Мой отец, ДаИли Эржи, никого не мучает. Вот, взгляни на нашего Мордана: шерсть чистая, лоснится, глаза ясные, а не выколотые, как у других, а где ты видишь подпиленные зубы, сыромятный намордник или кольцо в ноздрях?

Он попал в капкан еще медвежонком, отец его выходил, хотел пустить в лес, ведь Даили Эржи не поводатарь, а кузнец, но Мордан сам за нами пошёл.

— Так какого рожна он пляшет! (Что-то я не замечала раньше у вяленой дыни — Даниэля — таких страстей)

— Мы любим его, а он — нас. Мы вместе работаем на ярмарках и свадьбах. Мордану нравится быть комедиантом.

Ну и тому подобный душещипательный святочный бред.

А старый цыган кивал и скалил клыки, это у них зовётся улыбкой,

Девка разобрала вожжи и пустила клячу шагом.

Некоторое время Даниэль шёл вровень с колымагой, даже не замечая, что чулки и туфли его промокли насквозь в осоке.

Старик сказал:

— Долго провожаешь. Что время терять, поехали с нами?.

— А что... — замялся мой растяпа, но старик остановил его весьма странной фразой:

— Вот что, молодой! Сейчас тебе ехать нельзя. Потому что тебя еще нет. Когда ты будешь — найдёшь нас сам. Жди чёрного жеребёнка.

— Доларис, — спокойно сказал Даниэль вместо «до свидания» и вдруг как хлопнет клячу по мослам!

Та дёрнула вскачь, в фургоне заревел медведь и забрякала медная посуда.

Я была так юна и впечатлительна! Всего досталось Даниэлю и слёз и упрёков.

Даниэль стоял у дорожного столба, высоченный, тяжёлый, волосы развились и распатлались, как воронье гнездо, а небо над нами...

Брр... Немое, загробное, и тонкий месяц нарождался, как коготь, в дымке над бьющейся рекой.

Даниэль бросил мне свой плащ:

— Ступай домой, Катрина. Завтра поедем кататься верхом.

Жестокий, он даже не проводил меня!

Какая там любовь, отче! Цыганок любят только в романах или в бордельных кабинетах.

Да и если бы он полюбил ее — это не укрылось бы от моего взгляда!

Я уже тогда была достаточно начитанной девушкой, чтобы распознать симптомы нежных чувств!

Даниэль остался прежним: не искал уединения на кладбище, не писал имён любимого существа на песке, не лобзал камни, не бросался с круч в хладные потоки, и не морил себя голодом, хотя бы на словах.

А без этого у светских людей не бывает любовного недуга, я уж знаю!

Просто цыганская потаскушка разбередила его врождённую душевную болезнь...

Боже мой! Хорошо, что дверь крепкая... Теперь он еще и буйствовать начнет. Не нравится, да?! А я сказала: потаскушка!...»

«Голос второй, мужской, бас-баритон:

«— ....Дандо! Ай, нэ-нэ, Дандо!

Ходит упряжка кругом,

Полная светляками.

Ночь развернула август —

Брачное покрывало.

Всё перекрёстка жаждет,

Так Доларис сказала.

Прежде земли и неба

Созданы перемены,

Духа Господь направит,

Лик Земли обновится.

— Что ты рыдаешь, мёртвый?

— Я перекрёстка жажду,

Судного Дня и света.

— Что багровеешь, солнце?

— Верую в перекрёсток.

Детство моё врастало

Каждой частицей плоти

В жирную эту землю,

В жижу мокриц и грязи,

Я перекрёстка жаждал.

Там, на горе закатной,

Видел кресты и стражу,

Три перекрёстка смертных!

Видел собачьи случки,

Видел задворки боен,

Видел исход кандальный,

И нищеты коптилку.

Видел земное горе,

Искоса, и, бледнея,

Пил из его купели,

Рос на его угольях,

Плечи в несчастье кутал

Зимними вечерами.

О, Доларис побега!

Стань молоком змеиным,

Чтобы, пригубив, обмер,

Выпал из ножен кожи,

О, Доларис затменья!

Выведи моё сердце

Из расписного стойла,

Вволю гони галопом

По перелескам лунным,

Гриву его запутай,

Чтобы колтун заветный,

Весь пропитался потом:

Кровью потеет сердце.

Я перекрёстка жажду!

О Доларис разбоя!

Взглядом твоим дамасским

Срезан в полёте ворон

Чёрной живою гроздью.

На оперенье синем —

Восемь багровых бусин,

Будет он падать долго

Я подрасти успею.

И, становясь мужчиной,

Выйду на перекрёсток.

О, Доларис дороги!

Танец тройного шага!

Узкой ступни наваха

Взрежет арбуз рассвета,

Всадники в хрустком чреве —

Смуглые в алом зёрна.

О, Доларис утраты!

Пять образков чеканных

В косы твои вплетаю,

В красный передник сыплю

Землю Ерусалима,

Чтоб не сломались оси,

Чтоб не взбесились кони,

Чтоб не пристала оспа,

Чтоб, распалясь, насильник

Бёдер твоих не тронул.

Чтоб ты забыла крепко

Имя моё и голос.

....Ночью в печальном доме

Разом открылись двери.

Шло по садам ненастье

Простоволосой девкой,

Яблоки кулаками

Из темноты грозили.

Волки крались в альковы,

Свёртывались в изножьи.

— Дандо! Ай нэ-нэ, Дандо!

Дрыхнешь с набитым брюхом,

Первый твой зуб молочный

Мышь утащила в подпол.

Дышит в пуху и неге

Плоти твоей трясина.

Ночь завилась ребристым

Круглым бараньим рогом,

Полным скорбей и пепла.

Разве тебе под силу

Выпить вина такого?

Кости мои крушили

Жалость, мятеж и вера.

Но Доларис молчала.

— Что ты не спишь, сыночек?

Мать позвала из гроба,

— Я перекрёстка жажду.»

— Разве меня не любишь?»

— Нет у меня отныне

Матери! «Я сорвался

В бездну листвы и ливня,

Боли земные поднял

И застонал под ношей,

Невмоготу хребтине

Твой перекрёсток, Боже!

Ходит упряжка кругом,

Спит Доларис в сиянье,

Шаль на груди медовой

Крестообразно дремлет.

Да! Улыбнулась тихо,

Сквозь непогоду слыша

Стон подъяремный, песню

Мужества моего.»

Голос первый, женский, контральто:

«... Ну и как вам это понравится, святой отец? Я, замужняя женщина, мать его детей, должна выслушивать эту похабщину!

Бёдра! Да у этой кочерги и бёдер-то никаких не было. Я уж знаю. Как по-писаному болтает, мерзавец!

Откуда что берется, у нас на полках, кроме молитвенников и поваренных книг, ничего сроду не водилось! А в тех романах, что я почитываю, таких мерзостей не пишут.

Итак, признаков любви не было, но расстроилась моя жизненная гармония.

Отче, я раздевалась перед зеркалом в спальне... Я сравнивала эти алебастровые плечи с расцарапанным смуглым мослом, торчавшим из грязного полотна цыганской рубахи!

Мои бровки, глаза одалиски, беспрецедентный носик и та, скуластая, с крупным носом, жадным ртом до ушей, коварная, как у куницы, морда!

Разве может приличный кавалер променять мои мягкие лучистые льняные локоны на грачиного колера патлы мимоезжей курвы!

Мое мнение такое, святой отец, этих черножопых приезжих давно пора пересажать по тюрьмам и запретить. Ишь, понаехали!

Даниэль дни напролёт валялся на крыше, как сумасшедший трубочист и глазел на ласточек, совершенно не обращая на меня внимания.

А в Фейербауме только ленивая кумушка не полоскала языком нашу скандальную помолвку.

Я подозревала, что распроклятые цыгане недалеко уехали. Но тут небо послало мне союзника.

Мой кузен, Иоганн Винклер вернулся из столичного университета в Фейербаум, чтобы купить стоматологическую практику.

Он ужинал у нас дома, я музицировала на мандолине у окна.

Иоганн выслушал мои жалобы, пожевал усик, и улыбнулся:

«— Катрина, дайте срок, я помогу вам! Это для меня дело чести!».

Он так любезно шаркал ножкой, так учтиво держался за эфес шпаги! Нет слов: последний рыцарь, истинный бурш!

Вскоре, он провёл с Даниэлем мягкую, но строгую беседу.

Мой олух каялся, тупил глаза, сокрушался и обещал примириться со мною.

Той ночью стряслась гроза, шквал сломал несколько деревьев, размыл пастушьи кошары.

Воздух стал резкий, веселящий.

Как и было условлено, мы повстречались с Даниэлем возле моста, под боярышником.

Даниэль налетел на меня, стиснул ручищами, я едва успела мысленно поблагодарить Иоганна, но вместо поцелуя,

он сказал:

«Радость, радость, Катрина! Нынче ночью родился черный жеребенок!»

Меня не могли привести в чувство час.

Удрученные нашим разладом родители, решили повременить со свадьбой, пока не отстоятся сплетни.

Даниэль блудодействовал на моих глазах с чужой девкой, я не могла уличить его, он ухитрялся распутничать, не встречаясь с ней.

Отпечатки её щёк, пальцев, ресниц тлели на губах его!

Я намеренно не называю это чувство любовью!

Это либо сглаз, либо скотская похоть!

В нормальном обществе так не любят!

Расторопный Иоганн выведал, что медвежий вожак остановился в соседней деревне, он подрядился в общинную кузницу на лето, а девка кормилась тем, что вышивала стеклярусом сорочки на продажу, стирала и гадала деревенским бабам.

Вам кажется странным, что я, богатая невеста, так рассердилась на жалкую соперницу?

Если я покупаю землю, я имею право на кротов и червей в ней!

Если я выхожу замуж, подайте мне мужа целиком, со всем ливером!

Чтобы всё, как у людей, и никаких этаких мыслей!

Пока что цыгане не представляли опасности, но я отблагодарила Иоганна за сведения более чем щедро!

Даниэль и я пошли к алтарю весной. Ещё не раскрылись почки, но почвы уже взопрели, зажурчали в оврагах ручейки, а птичье царство производило ликующий гам.

Наш деревенский костёл, седенький священник, девочки в веночках из первоцветов, моё атласное алое платье...

На скамьях сидели прослезившиеся домочадцы и старожилы!

Умильно звонил благовест, настал желанный миг, я взяла праздную руку Даниэля и одела на палец перстень, сам он не пожелал этого сделать.

Она шла по проходу, от её линялого тряпья несло оттепелью, а на ногах чавкали разношенные бахилы. Женщины подбирали подолы, когда она проходила мимо.

Поплыл по церкви ропот, хихиканье,

Её, конечно, вытолкали на улицу служки. Все равно, что приблудная собака, что цыганка, им в церкви не место.

Она не сказала ни слова.

Но Даниэль, даже не обернувшись к ней, раздавил венчальный перстень в кулаке, как скорлупу.

Первую брачную ночь я провела в слезах на плече доброго Иоганна, там же присутствовал и мой папенька.

Мужчины спорили.

К утру Иоганн отстоял окончательную цену своих услуг, и они ударили по рукам.

Сами понимаете, до безобразия на брачной церемонии, Даниэль думал, что цыгане уехали навсегда, у меня ещё была надежда, что он станет нормальным человеком, теперь от этих проходимцев надо было избавиться срочно.

Что вы, отче! Мы не замыслили ничего противозаконного. Иоганн продумал все с завидной виртуозностью!

С утра пораньше рыночная площадь Фейербаума огласилась воплями.

Деревенская достопримечательность — пьянчужка Лисбет — барабанила в ставни и причитала, как по покойнику: «Деточка моя, кровиночка! Убили!».

При большом стечении любопытных, Лисбет рассказала, что вечером к ней явился старый цыган с бутылью водки, напоил вдребезги, а тем временем его девка, синяя и с кривой шеей, как висельница, вошла в комнату и украла пьянчужкина младенца из люльки.

Фейербаум взвыл, мужчины взялись за косы и цепы, женщины за дреколье, а Лисбет шагала впереди сонной кобылки общинного стражника, воздев руки и не замечая, что из лифа вон вывалилась кошёлка груди — настоящий образ крестьянской Немезиды!

Запахло самосудом.

Где был Даниэль? Предупрежденные заранее родители, отослали его с каким-то поручением, но как выяснилось потом — неудачно.

Разгневанный народ проделав неблизкий путь от деревни к деревне, ворвался в халупу, где ютился старый цыган с дочкой.

Люди обыскали подворье и нашли полузадохшегося младенца под кадушкой на навозной куче.

Бедный клопик даже не пищал, изверги заткнули ему рот соской с маковым настоем.

К несчастью, ни девки, ни старика не оказалось дома, оскорбленные погромщики разворотили нехитрое их барахло, сожгли фургон, медведя, ревевшего в загончике, убили кольями и растерзали поселянки.

Возбуждённые общим смятением детишки донесли, что цыган работает в кузне, а девка ушла на реку прать бельё.

Я наблюдала происходящее издали под защитой Иоганна и, признаться честно, разгул насилия довёл до обморока мою чувствительную натуру.

Кузнеца, вышедшего на шум, взяли в толчки, толпа швыряла его, как мячик, от одного к другому, кто-то разбил цыгану голову воротным шкворнем.

А с девкой вышло странно: когда с высокого берега покатились к ней наиболее борзые громилы, она бросила валёк и корзину со стиркой, кошкой подпрыгнула, увернулась от нападавшего и, вздев юбки, побежала в лес, да так скоро и страшно, что казалось земля её более не держала.

Пока вывели лошадей, пока дёрнули в погоню — её и след простыл.

Я уж не знаю, чей поганый язык предупредил Даниэля, он прискакал чёрт-те откуда, по уши в дорожной грязи, чуть не затоптал конём до смерти людей, занимавшихся со старым цыганом.

Он вёл себя, как свинья, ругался чёрными словами, если бы не его фамилия и достаток, его избили бы нещадно.

Никогда не подозревала, что он умеет драться, да ещё с такими изуверскими ухватками!

Он него отшатнулись, лошадь его убежала, он не стал ловить её, а поднял раненого цыгана на руки, и всё ещё огрызаясь, как кобель, поплёлся по плешивому полю, прочь из деревни.

Люди поостыли, Лисбет, освещенная солнцем, кормила спасенного младенца грудью, Даниэля не преследовали: мало ли какие капризы бывают у господ. Одни мы последовали за ним.

Иоганн правил лошадьми, удерживая нашу двуколку вровень с Даниэлем,

Два изукрашенных колеса переваливались в полевых грядах, но и пешему приходилось не слаще: старик провис на руках его, кровь шла горлом и носом, пышные капли смешивались с землёй.

Даниэль сверлил мутными глазами нашу повозку, хрипел: «К лекарю... Его надо к лекарю...».

Двое бродяг, неизвестно откуда взявшихся, потащились следом за ними, глазели, такие противные рожи, одежда грязная, бородёнки редкие, как у жидов.

Видно было, что Даниэль готов был выбросить нас из двуколки, он бы сделал это, но боялся выпустить раненого.

Так что Иоганн мог спокойно говорить:

«Куда вы тащите старика, доброхот грошевый? Дело отчаянное, его уже не спасти. Лучше на себя посмотрите: студень вы, слабак. Живёте иллюзиями, дела не делаете, искалечили бродягам жизнь, извели своими грёзами молодую жену. Будь вы заурядным ничтожеством, Даниэль, вам бы Господь простил, но нет — вы ничтожество с претензиями!».

Конечно, Иоганн не стеснялся в выражениях, но доля правды в этом случае была львиной. Иоганн Винклер и тогда был сильным человеком и творческой личностью.

Потом цыгана стало рвать кровью и Даниэль плюхнулся в слякоть, устраивая умирающего сколь возможно нежно.

Двое оборванцев подошли к нему, один из них почему-то положил Даниэлю руку на плечо.

Наш возок тоже остановился подле этой комической пьеты.

И, счищая щепочкой рыжую глину с голенища, Иоганн вздохнул:

«Да что там мелочиться... Откровенно выражаясь, и вы его убийца, Даниэль!».

Голос второй, мужской, бас-баритон.

— ... Дандо! Ай нэ-нэ, Дандо!

Шёл в колеях весенних

Бог. И Петра Святого

Под руку вёл, а тополь

В ночь на колени падал.

Благовестили склоны

Колоколами елей.

С пальцев сосны несметных

Ладан стекал в овраги.

Вкруг головы Христовой

Мошки, сгорая, бились,

Свет их манил и запах

Чёрной ночной фиалки

С лобного плоскогорья...

Ночь повязала небу

Козий платок потёмков.

Бог рассыпные звёзды

Песней собрал пастушьей

Пётр оступился трижды,

Трижды прервалась песня.

Месяц сиянье поднял

Над чечевичным полем,

Там умирал с молитвой

Старый ДаИли Эржи.

Гладил рукой мужицкой

Горло под бородою.

Смерть в изголовьи скорчась,

Белым зубам дивилась,

И принесла в подарок

Водку, анис и мускус,

Ирис мадьярской Буды

Грецкую соль Белграда,

Рыбью звезду Рагузы,

И Андалузских башен

Страшные погремушки.

«— На, позабавься, вспомни,

Старый вожак медвежий...»

Но умирал с молитвой

Старый Даили Эржи.

Пальцы вонзил, как гребень,

В пряди сомлевшей пашни,

Серый кафтан с кистями,

Пуговиц ряд таращил,

И распахнулась подле

Медная табакерка.

Дух шатуна ночного,

Дымчатый большелобый,

Часто лакал из раны,

Плакал по-человечьи.

Рядом с Даили Эржи

Бился в гряды убийца,

Рвал на плече ногтями

Красный наряд господский.

Айя! Плохое дело!

Айя! Даили Эржи!

Встань, распрямись, а хочешь:

Стану твоим медведем,

Злое кольцо проденешь,

Мне окровавишь ноздри,

И поведёшь на лямке,

В жаркий сычуг базара

Тмином, курдючным жиром,

Пышут рядов навесы,

Пыжатся, подбоченясь,

Бочки мочёных яблок.

Я попляшу, монеты

Зрители бросят в бубен,

Скажут: «Медведь-то белый,

Тихий и кареглазый,

Крест у него на шее,

Пусть он ещё станцует!»

Не умирай с молитвой

Старый Даили Эржи!

Айя! Любовь бежала!

Айя! Босая в горы!

Айя! В крахмальных юбках!

Айя! Она плясала

На барабане бегства!

И страстоцвет бумажный,

В заросли обронила!

Айя! Сквозило небо

В теле её прозрачном.

Видно ветвились реки

Крови её мускатной,

Ты был отцом беглянки,

Старый Даили Эржи!

Айя! Даили Эржи,

Первенец твой, любовь!

Поднял вожак медвежий

Руку. Убийцу обнял,

К смуглой груди притиснул,

Там ударялось сердце

О становую жилу.

«— Айя! Плохое дело!

Стыдно мужчине плакать.

Вдвое постыдны слёзы

Сыну Даили Эржи.

Встань и иди за нею,

Много ещё на свете,

Божьем, злодейств вершится.

А за меня не бойся,

Жужелицы и звёзды

Романи похоронят.»

В лоб целовал убийцу

Старый Даили Эржи.

Принял я вздох последний

Выпил его дыханье,

Что клекотало смертной

Глиняной окариной

Над чечевичным полем.

Разом вошло под рёбра

Мне острие сиротства,

И округлилось небо

Чашкой для подаянья,

Чуял я приближенье,

Чёрного жеребёнка

— Господи! — крикнул — Боже!

— Здесь я., — Христос ответил

— Тише, детей разбудишь.»

Молвил Петру святому:

«— Ты подсоби мне, Камень,

Взвалим вдвоём на плечи

Тело Даили Эржи,

И отнесём на небо.

Есть для него работа:

В ясные ночи будет

С песней водить Медведиц —

Малую и Большую.

Ты оставайся, Дандо,

Грех искупай полётом,

Ныне тебя лишаю

Имени человека.

Повод Охоты Дикой

В руки возьми. И вечно

Будешь скитаться, всадник,

Злое дыханье свиты

Вещим плащом развеяв.

Будут чужие беды

Никнуть чертополохом,

Ранить тебя и кровью

Конские бабки метить.

Будет кипеть в грудине

Трудное милосердье,

Негодованье Божье.

Будешь нагой метаться,

В бычьих стремнинах неба,

Между Христом и бесом.

Тех, кто Христов, полюбишь,

Бесовых в ночь погонишь,

За жеребцом сокольим.

Дандо! Ай, нэ-нэ, Дандо!

Не за пятак даётся

Страшное атаманство.

Близко, до крика близко,

Будешь невесту видеть,

След Доларис, лоскутик

Юбки крылатой, локоть,

Саблю косы червонной!..

И не догонишь, Дандо!

Тысячу раз утратишь.

Так обними за шею

Пиковой масти лошадь,

Цвета страданий Крестных,

Цвета твоей потери.

Скорбь разлита от паха

К щётке колючей гривы,

Глаз мавританских арки,

Волчий оскал жасмина,

Шкура исходит желчью,

Зычной зарницей зачат,

Отец — его оголовье,

Сын — удила и шпоры,

Дух-бубенец налобный,

Евхаристия-сердце.

Прочь убирайся, Дандо!

Больше тебя не вижу.»

И понесли на небо

Тело Даили Эржи

Бог и Рыбак-апостол.

Айя! Не ночь, а полдень!

Недруги хохотали

И за моей спиною,

Солнце в апрельской шапке

В золоте по колено,

Вынесло на продажу,

Праздную курагу,

К недругам обернулся

Дикий Охотник Дандо.

Айя!»

Голос первый, дамский:

«—... Старик наконец-то испустил дух. Трудно поверить, святой отец, но двое омерзительных оборванцев, в тот же миг просто исчезли, как болотный пар над распаханным полем.

До сих пор уверена, что парочка гнусных зевак мне просто померещилась.

Подоспели деревенские, накрыли и унесли труп цыгана в сарай на окраине, куда сваливали до общего погребения тела неопознанных прохожих и бедняков.

Ни с чем возвратились всадники, цыганская сучка пропала без следа.

Иоганн, сходя с повозки, поцеловал подол моего платья, и учтиво протянул Даниэлю платок.

Тот рассеянно отёр кровь и грязь с лица, и начал Иоганна спокойно душить, размеренно повторяя пресным голосом:

«Сколько пьяной бабе за младенца заплатил?»

«Девять далеров, девять далеров...» — хрипел Иоганн.

Их разняли.

Причём изумительный мой супруг даже не извинился, а ласково сказал:

«— До вечера, родимый. Душа горбатая, тело прямое...Непорядок.»

И зашагал обратно в Фейербаум.

Отче, дайте прильнуть... Не отодвигайтесь, мне страшно... Там за окном выло, или мне почудилось?

Дома, я, как жена-мироносица, сама отмыла Даниэля в бадье, от крови и грязи, дала ему свежую одежду, он принимал мои услуги, как должное, слова не проронил.

После купания ушёл в комнату для музыки и сел у окна, как деревянный...

Меж рамами, сквозь мерцающие от светлячков и лунной росы пелены сада, виднелась дорога, ржавая старица реки, шпиль колокольни над нею, а далее волнами дыбился на взгорке пустой и серый корабельный лес, весь размытый весенним маревом.

Крестами носились в бумажных небесах вороны.

Иоганн фланировал меж садовыми клумбами, ах, какая рапира была у бедра его! А шапочка с фазаньим пером... Молчу, молчу, отче!

Зажжены были свечи в шандалах, слуги накрывали на стол, я впервые за много дней была беззаботна, как птичка...

Я вошла к Даниэлю, чтобы позвать его к ужину.

И чуть не заревела от страха — в комнате сидел совершенно незнакомый мне человек.

Впрочем, кое-какое сходство было, как если бы лицо Даниэля стёр и написал заново мастер, продавший душу дьяволу.

Сумерки одевали его, перламутровое долгое горло выступало из полутьмы.

Лампадный огонёк перед образом Иоанна Предтечи вычерчивал хищный подъём переносицы и лезвия бровей.

Лицо его выцвело молозивной бледностью, а глаза — погребальные миндалины — прямо-таки свежевали меня заживо.

А его рот...Господи! Крупная грациозная язва, как у тайного отравителя.

Такие прекрасные, но жуткие, как спазм, грешные лица я видела только на равеннских фресках в альманахе.

«— Дура, что стоишь на пороге? Иди, иди ко мне, милая...»

Он говорил медленно и тщательно, словно переводил с чужого мертвого языка.

Не знаю почему, но я не могла его ослушаться.

Я приблизилась, он бросил меня к себе на колени,  как подавалку из корчмы. Смял грудь снизу вверх, было очень больно...Я хотела кричать, но выходил только писк.

Насилуя лаской, он указал за окно, сказал насмешливо:

— Смотри, Катрина, молись, Катрина. Нынче черный жеребенок вошел в возраст.»

Первый порыв ветра пронёсся над кровлями Фейербаума, как струя греческого огня.

По дороге просеменила, кривляясь, баба, а за нею брыкался на скаку осёл, теряя вязанки и вьюки...

Собаки завыли из подворотен, как на затмение.

Верхи леса размелись надвое, и поднялась из-за горы огромная, в полнеба, юродивая морда вороного Коня.

За ней: боевые складки на короткой шее, клубящаяся громада конской груди.

Я стала рваться, звать на помощь.

Дандо (а по иному я не могу назвать этого оборотня) бросил меня, вскочил на подоконник и позвал весело:

— Черный жеребенок, ко мне!

Ветер усиливался, обдавал людей запахом конской мочи, кованого железа и крови...

Чудовищный Конь приближался к деревне, я видела, как бедняжка Иоганн, не успевший спрятаться в доме, забегал кругами по саду, сорвал с шеи крест и упав на колени, закричал:

— Осанна! Осанна! Господин! Я тебя первый увидел!»

Не упрекайте его, святой отец! Просто у господина Винклера помутился разум, и он решил, что настало пришествие Антихриста...А в день Страшного Суда, знаете ли, всем будет только до себя и очень важно будет решить, на чьей ты стороне в конце концов!

Как рассказывал Иоганн после, некая сила завладела им, перекрутила, как прачка выжимает бельё, и шмякнула оземь, будто сырой кулич.

Просто Дандо, проходя по саду, задел моего несчастного кузена плечом.

Конь вошёл в Фейербаум, оседая, как опара, копыта его погружались в просёлок, точно в мягкий снег, вороной дьявол ступал по разбросанным горшкам, потерянной обуви, сорванной ветром черепице...

По золототканым хоругвям, которые служки вынесли из костёла, но бросили и спаслись...

Буря сорвала с церкви крест, перекладина размозжила голову священнику, благословившему цыганский погром. И это они называют Божьим судом!

Зелёные с переливом мухи вползали в усадьбу, облепили начальника тюрьмы, гостившего у нас, гоняли меня по комнатам... Ужас...

В деревенских коптильнях визжали продымленные потрошёные свиньи...Обугленные безголовые туши выбегали и топтали население! Кругом делались страхи!

Я этого, отче, своими глазами не видела, но в хрониках очень подробно отражено...

Дандо встретил Коня на площади.

Охотник стоял, опустя углы губ, неведомо кем облачённый в узкий кафедральный бархат пурпурного камзола с острыми плечами.

У реки ветер с корнями выворачивал деревья, а на площади воздух был густой и тихий Лишь позвякивали обручья узорного черненого серебра, сковавшие руки Дандо от пястей до локтей.

Ртутное тулово Коня зыбилось над землёю, злая морда ластилась к плечу Охотника.

Конь закричал, как человек, когда Охотник оказался на его спине.

Пришпорив жеребца, Дандо крикнул:

«— Гар-р! Гар! Снизу вверх, не задевая!»

А дальше никто не решился смотреть.

Впрочем, моими стараниями, фрагмент костюма, прядь из хвоста Коня, документальные свидетельства и эпическое полотно маслом выставлены в кунсткамере Фейербаума, можете ознакомиться на досуге, святой отец.

Двое суток мы продрожали взаперти, буря нанесла серьёзный урон казне, в загубленных садах пахло острыми и пряными соками, как на лесопилке

Потом закопчённые дроги привезли из столицы графства монахов — чертогонов.

Зудели скрипицы, гудели колокола, крестные ходы испестрили поля.

Меня прилюдно объявили вдовой, я оделась в чёрный креп, завесила зеркала и стала жить затворницей в усадьбе папеньки Даниэля.

Он изгадил мне репутацию. Каюсь, я возненавидела Дандо.

Союзником моим стал увечный Иоганн.

После того ужасного вечера, несчастный кровохаркал, его скрючило, как креветку, девять суток набухал горб и столько же затвердевал.

Наверняка, отче, когда господин Винклер приглашал вас ко мне, вы и помыслить не могли, что когда-то этот калека был таким кисой...

Иоганн-горбун, забросил практику, навыписывал себе трактатов по демонологии и отрывался от фолиантов только для встреч со мною.

Горбун и я, молодая интересная вдова в болезненном кружеве, мы опирались на перила мостика над старицей... Иоганн часто говорил мне:

«— Катрина, его можно и нужно остановить. Я читал, что Дикого Охотника не берёт ни серебряная пуля, ни Святая вода, одно для него губительно и мучительно — состояние покоя. Если он остановится, хоть на миг, он потеряет себя! И боль покоя будет для проклятого оборотня потяжелее моего горба! Катринхен! Проклинаю и мир этот, и Бога! Его видно нет, Бога... У меня учёная степень, медицинское образование, деловая хватка, как у клеща. Мне б расти, делать карьеру, чины, уважение, мирная старость. А тут — горб... А чем заслужил милость Даниэль? Труслив, жалок, плаксив, слаб духом... Эх, мне б того Коня, уж я бы... Вот она справедливость, с чем её кушать прикажете?!»

Вот до какой степени отчаяния дошёл мой дорогой кузен...

А в графстве Малегрин в то лето творился кавардак. От наводнения можно спастись, построив дамбы и плотины, а как убережёшь добро от бури, да ещё одушевленной и разумной!

Люди стали рыть ураганные погреба.

Однажды мастер, чинивший кровлю Брохаймского аббатства наблюдал на закате, как разгульный бесовский поезд залпом вывалился из облака, тройной широкой кавалькадой, наспех слепленной из орущих ртов, игристых волос, золотистых тел...

Всё это обрушилось в озеро, завело воду винтом, раскачало ивы.

А на страшной высоте в зените отчётливо видимый всадник боролся с вороным конём.

И борьба эта проявлялась лишь в мановении белых рук, игравших цепью повода червонного золота.

Передавали ещё, что женщина, много лет любившая женатого человека, в одну из ночей устала от тоски и побрела ночью через выселки, хотела удавиться в общинном лесу. Она шла и несла коровью верёвку, завязав под челюстью косынку.

Дикая Охота захватила её, как смерч — соринку, дорогу ей преградил всадник, но отчаявшаяся баба молвила:

— Возьми меня с собой или убей. Мне уже все едино.

Рассмеялся. Взял с собой.

Наутро нашли только верёвку и платье.

Интересно, а кто был третьим свидетелем? Но легенда милая, полотно и лубки на эту тему так же имеются в кунсткамере.

Виселицы выдёргивались из земли, шагали, как ходули, вслед Охоте.

Храни Бог, путнику припоздниться, и костей не сыщут...

Были толки, что кое-кого Дикий Охотник находил и в перинах, и из погребов доставал.

Только эти люди тащились за ордой гикающих дьяволов поневоле, претерпевая страдания.

Совершенно невозможно стало совершать правосудие, Дандо возомнил, что сам может решать, кого казнить, а кого миловать...

Дандо проклинали в церквах, а подлый народ потихоньку на охотника молился.

Щедро погулял Господень хлыст по графству, рука Охотника заворачивала шквалы, обваливала демонские банды на тюрьмы,

как селевые потоки.

Поднимала и ставила в строй неотпетые кости, наспех заваленные лапником в лесах...

Он вдыхал призрачную жизнь в вытравленные матерями плоды и гнал самих матерей и их абортмахеров.

Сойдёшь с ума, отче, если ради сладкого греха загубленный зародыш прыгает на плечо, как белка, и шепчет в ухо:

— А вот и я, маменька!»

Кубарем волочились за адскими всадниками воры, растлители, бордельные матушки, инквизиторы, наёмные убийцы, но что самое несправедливое, иной раз среди «грешников» попадались и вполне обычные почтенные граждане, честные налогоплательщики, у которых все, как у людей.

Пролетят, полыхнут огненным языком на ветру и сгинут, а когда и где снова забрешут красные гончие Дикой Охоты, неведомо.

Особенно меня бесило то, что многие свидетели уверяли, мол, впереди молчаливого всадника, неизменно появляется и меркнет тонкая фигурка женщины в цветастой юбке. Он гонится за ней, торопит вороного коня, но настигнуть не может.

Как-то поутру, Иоганн вызвал меня в сад возгласом:

«— Эврика, Катринхен!»

Мы пошептались.

Ах, мой любезный святой отец! Серебряные пули, наговорные бальзамы, каббалистические круги на перекрёстках, это всё, знаете ли, старо.

Сейчас времена трезвые, деловые, я уж знаю!

Сами посудите: кто за пределами нашей соседки-Германии вспоминает о Дрездене или Гамбурге, кроме купцов?

А какой-то занюханный городишко Гамельн даже у малых детей на слуху!

Где был бы Орлеан, когда б не сожгли почти сто лет назад эту французскую кликушу?

Тут Девственница Жанна, там Крысолов, а наш Фейербаум, что не имеет права на мировую известность!

Мы с Иоганном нашли умных расторопных и толковых людей, наняли гравёров, коробейников — по всей стране раззвонили.

Завертелось!

Бродячие певцы напичкались в трактиры, запели баллады о Дикой Охоте, которой прославлен город Фейербаум, на базарах книгоноши сгибались под новёхонькими цветными книжечками, по грошику для чёрного сословия, а подарочные издания и дворянство расхватывало!

Трактирщики малевали на вывесках Дикого Охотника в облаках: слева месяц, справа — фаршированная курица.

Мы открыли гостиницы и закусочные, лавки с сувенирами и кунсткамеру, любознательная публика осадила Фейербаум, вскоре наше захолустье получило статус города.

Приезжали даже иностранцы!

Любой подпасок мог показать усадьбу, где живёт Чёрная Вдова Небесного Наездника, а так же Товарищ и Наперсник Гордого Духа — Загадочный Горбун.

Экскурсии по три раза на дню, детям скидка! Доходы, отче, были сказочные!

В 1535 году меня пригласили в столицу графства, город Таурген-ад-Ламанд, жемчужину Малегрина.

Ко двору Его Светлости прибыла женщина, стоившая девяносто тысяч далеров чистыми!

На Рождественском балу явилась я в изысканном трауре с кое-какими шалостями в разрезах, дань моему мистическому образу!

Сам граф в костюме Зефира, окруженный мальчиками-эфебами, танцевал со мною весь вечер.

Всё было, как у людей.

Дандо? А что с него взять, отче?

Его наши невинные проделки мало волновали, а может он делал вид, что нас нет...

Наша сила, святой отец, в невинности!

Можно разорвать напополам уличного насильника, он грешит, можно отвести топор от напрасно осужденного, или потушить ливнем костёр под какой-нибудь дурой-ведьмой.

Это всё понятно, есть где проявить сказочную «благотворительность».

А за что карать нас?

Мы просто живём, зарабатываем деньги, как умеем. Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше.

Наши пращуры, отсталый народ, боялись явлений Дикого Охотника и его Свиты, где им было знать, что Дикую Охоту можно сделать официальным и выгодным предприятием...»

Голос второй, мужской, бас-баритон:

«—...Ай, оларИя— Ола!

На языке крылатых

Это зовут молитвой!

Праздник разбега начал

Огненный и раскосый

Свадебный иноходец.

Тело Коня лилово,

Вытянуто полётом,

Словно вино Причастья,

Вылитое на ветер.

Мой остроухий, выше!

Пусть по губам на взлёте,

Ветка цветущей липы,

Млечной ударит пеной!

Хлынули! И погибли

Тени крестов и кровель,

Колокола на балках

Двинулись самовольно,

Медленно говорили,

В ночь разевая зевы

Меди литой, воловьей...

Стлались под конским брюхом,

Леса бараньи руна,

И волновались вязы

Варевом росным в падях.

Грызли потоки камень

Взмыленными резцами,

Ай, Олария-Ола!

Конь обнажённый падал,

Облако прошивая,

Князь обнажённый горстью

Гриву черпал. И привкус

Крови и винограда

Жаркое нёбо жалил...

А на груди разбилась

Птица-комочек перьев,

Слёз, сухожилий, крика.

Ей не дано проснуться,

Брат мой щегол, прости мне!

Ай, Олария-Ола!

Оземь! И снова высью

Сердца сосуд расколот

Гонят коней за мною

Демоны-побратимы,

Ткацкие рамы неба,

Тел золотистых ливень,

В нити стволов продёрнут

Смерч византийской вязи,

Гон полоумной шайки,

Медноволосых духов,

Тени Коней рябили

Замкнутые озёра,

И веерами рыбы

В донных мерцали травах...

В берестяной корзине

Плыл каравай. Лампада

Часто мигала снизу.

Ай, Олария-Ола!

Мной говорили реки,

Мной говорили рыси,

Вепри и росомахи,

Мной говорила зелень

Едкого базилика,

Смятого меж телами,

Скованными любовью,

Видели мы в полёте

Двух жерновов вращенье,

Женского и мужского

Летний помол творящих

В сорной траве у брода.

Мчалась навзрыд Охота,

А в глубине ненастной,

Тлели громады мира,

Волнами погружались,

В пропасть знамёна кряжей,

В щелях пространств жужжали

Тёмные веретёна

Времени. И в колодезь

Падал венок шиповный

С княжеских полных прядей.

Ай, Олария-Ола!

Весело было, буйно,

Дугами разметался

Дикой Охоты нарыск

Будто бы великанша

В пляс сорвала монисто.

Прочь, колтуны созвездий,

Гребни дозорных башен

Из облаков вставали.

Хлебом плескали пашни.

В чаще, в гробу тесовом,

Вытянулся отшельник.

И отражался Всадник

В чёрных глазах монаха.

Всенощная Купалы!

Ветер-кровотеченье,

А из ноздрей горючих

Алый источник вытек

В отроческие губы

Кесаря расстояний.

Крыша старинной мызы,

Врезана в луговину,

Девочка-босоножка

Вынесла две иконы,

И заклинала бурю

Бусинами-слезами.

Ветер сорвал косынку,

В мокрые травы бросил

Я этот дом не тронул,

Миловал, рассмеялся,

Кинул листвы охапку

Ей на крыльцо. Наутро

В золото обратилась,

Стало оно приданым,

Ежели не отняли.

И осветилась туча

Куполом полнолунья.

Господи многомудрый,

Благодарю, что не дал

Людям в долине крыльев.

Пусть я один увижу,

Что происходит ночью...

Горе легло на веки

Азиатской сурьмою,

В ложе холмов полынных

Густо река дымилась,

Крутобёдрым разливом

Из тростников манила.

Нет, не сойду к текучей,

Не припаду к игристой,

Валко тянули воды,

Стаю плотов к порогам.

Сонны квадраты брёвен,

Виселицы кивают,

И часовой, белея,

Звонкой испанской каской,

Держит завитый гарью

Факел, светя на трупы.

Церковь на чистой горке,

В устье Воловья Шляха,

Вижу сквозь черепицу,

Маленькую Марию,

Что утирает слёэы

Кистью алтарной ткани.

С паперти не убрался

Старый дурак-рылейщик,

С голоду околел он.

Вшами кишат лохмотья,

Спит в головах мартышка.

Кто бедняка оплачет?

Я в города врывался

Тешился флюгерами,

Марево гнал по венам,

Каменных переулков.

И в промелькнувшей арке,

Тронул фонарь янтарный,

Долго, визжа, он бился,

На золочёной цепке,

Света снопы швыряя

Смертнику-арестанту

В камеру — одиночку.

Боже, счастливых много,

Матушка — молодуха,

В дреме над колыбелью,

Косы развились... Мастер

Ладил под крышей скрипку,

А в полусне гуляки,

С ветками остролиста

В роще водили коло.

...В нижней рубахе снежной,

В мелком ручье каталась,

Девушка-кобылица,

И освещала струи

Юной и пьяной плотью.

Выше беды и счастья

Демонов смертный водит,

Женщиною рождённый,

Но надо мной хрипели,

В медленных оборотах,

Древнего зодиака

Млеющие колёса.

Видел рожденье лани,

Мне открывались в небе

Усыпальницы снега,

Гнёзда лесных пожаров,

Высиженных июлем...

...Дикий Охотник нужен,

Тем, кто забыт и предан,

Женщинам нелюбимым,

Тайным и гордым нищим,

Изгнанным миротворцам,

Странствующим актёрам.

Враг — он тебя погубит,

Друг — он тебя оставит,

И не запрёшь могилу

Перед отцом и мамой,

В дикое мясо ночи

Взгляд полуночник вперит:

— Дандо! Ай, нэ-нэ, Дандо!

К нам приводи Охоту

И ошалелым вихрем

Сердце моё порадуй,

Нет у меня на свете,

Кроме Христа защиты.»

Боже, я смертен, смертен.

Скажешь — и я не буду,

И расточится в мире,

Всё, что вбирал дырявым

Черепом, вздорным духом.

Всё пусть душа забудет:

Молодость, скачку, имя,

Но сохрани мне память

О Доларис далёкой,

Тайной и внятной боли.

Ай, Олария-Ола!

На языке крылатых

Это зовут проклятьем,

Это зовут любовью.

Вижу: восток топлёный

Носит в утробе солнце,

Встал над землёй Денница,

Пряной звездой-оливой.

Дрябнут в торопкой дрожи

Конские подреберья.

Гордой любви терновник:

Так Доларис с обрыва

Замерши, обернулась.

А в уголке улыбки,

Слово текло: «Любимый».

Солнце, постой, не балуй!

Вздох — и сомкну объятье,

Плыл в небесах покатых

Гладкий рассвет-убийца,

Всадник вздохнул, обуглясь,

Чёрные хлопья плавно

Вились над побережьем.

И всколыхнулась моря

Дымная багряница.

А Доларис ложилась,

В плАвник прибойный навзничь,

Там, где смывали воды,

Лунки копыт, не знавших,

Радости продолженья.

Там, где зола спекалась,

Жгучей миндалью сердца.

Ай, Олария... Аve!

Светлое это дело:

Жить под Твоим Покровом,

Богородица...»

Голос первый, женский, контральто:

«— ... Позвольте я закутаю вам ноги пледом, святой отец! Из окна дует.

Так вот, после моего визита в столицу, его светлость, граф Малегрина, собственной персоной прибыл в Фейербаум на праздник Трёх Королей.

Граф осмотрел наши достопримечательности, погулял по окрестностям, раздал церковным хористам именные кружки и пряники, а потом заскучал, дал нам понять, что картины, свидетельства очевидцев и баллады, это конечно занимательно, но хотелось бы увидеть Дикого Охотника вблизи.

Тут-то Иоганн предложил Его Светлости забавный эксперимент.

Дело в том, что для этого требовались кое-какие немножко спорные разрешения.

Граф дал добро.

Итак, к распятию на перекрестке трех дорог, велением его светлости, согнали дюжину сирот, не старше двенадцати лет.

Конечно же, отче, эти угрюмые батрачата с окрестных хуторов не вызывали никакой жалости или умиления, как нормальные дети приличных родителей. Они смотрели исподлобья, руки у них были в цыпках, от овчинных кожушков воняло, а те, что были постарше, ещё и сквернословили по-взрослому.

Их раздели и вынудили стоять на снегу перед распятием до полуночи.

Его Светлость с челядью и я с Иоганном, укрылись на терраске загородного охотничьего домика, оттуда хорошо проглядывалась дорога.

Ближе к полуночи Иоганн громко крикнул, что если Дандо не явится, до утра дети не доживут, графские псари об этом позаботятся. Да никто не собирался убивать этих выродков, охота связываться, все было сказано для потехи, понарошку.

Нет, Дикий Охотник не мог не явиться в ту ночь, есть определённые «законы» и для таких, как он!

Полночь миновала, мы порядком эамёрзли, граф пил глинтвейн и был мрачен.

Но вот издали гулко, словно под сводами склепа, залаяли гончие собаки.

Голые малолетки сбились в кучу, бежать им было некуда, за ними следили охранники Его Светлости.

И-хоп!

Стремглав соткалась из снегопада женская тень, расправив шаль, налетела на детей, как наседка, закрыла собою.

Вспыхнул резкий угол лица, взметнулись косы и тревожно зазвенел амулет на ножном браслете.

Свиту мы не успели рассмотреть: призрак всадника, заслонивший было дорогу, вдруг разломился, и ржание Коня оглушило нас.

Да, да, этот слабак впервые осадил своего жеребца, остановился и лишился всех привилегий и сил.

Прерванная скачка для Дикого Охотника равносильна остановке течения крови в живом теле! Иоганн оказался прав.

Дикий Охотник лежал ничком, жилистый, пугающий зеленоватой наготой трупа.

Окровавленные пальцы скребли наледь и снег под ним стремительно таял.

Тут, конечно, подоспел священник с кропилом, егеря с факелами, все навалились, Дандо отбивался, налипшие на лицо пряди мешали втиснуть ему в рот облатку, и всё же перед нами был пусть очень сильный и отчаянный, но человек.

Как волчью тушу, его привязали к шесту. Утром этот удивительный трофей с торжеством принесли в Фейербаум.

Его Светлость расцеловал меня, назвал нашу затею прекрасным бальзамом от меланхолии и сверх причитавшейся за услуги суммы подарил мне аметистовую подвеску, выразив желание быть крёстным отцом ребёночка, которого я в то время носила.

Святой отец! Как не стыдно терзать женщину гнусными подозрениями! Спиридон был зачат и рожден за-кон-но!

Иоганн опоил пойманного Дандо неким снадобьем, безумец спал, как убитый, трое суток, за это время мы перевезли его из Фейербаума сюда, в усадьбу.

Когда Дандо очнулся, мы не могли добиться от него ни слова, лицо его было совершенно неподвижно, хорошо хоть он заботился о себе сам ,не надо было нанимать сиделку.

Я обрела супруга, душевный покой, и, можно так выразиться, освободила Графство от сатанинских козней!

Теперь любопытные ещё более охотно приезжают сюда и платят за осмотр живой диковинки.

Иоганн показывает им Дандо и всегда зачитывает в конце очень тонкую и остроумную речь

«О величии и крахе всяких нелепых порывов»

Он любит выражаться несколько витиевато, мой дорогой кузен!

«Возможно ли поверить, милостивые государи, что этот находящийся в дегенеративной прострации юноша был когда-то Диким Охотником? Невозможно, государи мои, поверить. Тем не менее, это — факт. Для осмотра, обходите гуськом, по часовой стрелке, не кормите и не дразните».

По секрету, Иоганн объяснил мне, что апатия Дандо вызвана вовсе не помешательством и не чёрным колдовством.

Причина проста: с момента падения Охотника Дандо испытывает очень сильную, постоянную боль, гангрена и то мучила бы его меньше.

Конечно, нам его безмерно жаль, но мы обеспечили ему хороший уход. Как ни горько, поделом ему — во-первых, он связался с дьяволом, во-вторых, от него пострадало столько приличных уважаемых людей!

Одна напасть, ежегодно, всего на одни сутки, Дандо отвергает нашу разумную опеку и становится опасен, почти как прежде.

Основная трудность в том, что предугадать приступы невозможно.

Например, прошлогодний произошёл в марте, позапрошлогодний в конце июля, нынешний, как видите, в ноябре.

Конечно, припадки могли застать нас врасплох, но за несколько дней до этого в окрестностях усадьбы видят девушку, по описанию похожую на чёртову цыганку.

Добрые люди подают ей объедки, а нужные люди доносят нам.

Поймать её не удаётся, сучка недоверчива и хорошо прячется, а сыскные собаки вместо того, чтобы брать её след, начинают гоняться за собственными хвостами, верный, кстати, признак ведьмы!

Ничего, двери у нас крепкие, я надеюсь, что вы отчитаете больного по молитвеннику не хуже, чем покойный отец Бальтазар.

Такова повесть о моих злоключениях, святой отец, и она могла бы быть вдвое короче, если бы меня не прерывали всякой галиматьёй.

Начинайте же обряд. Там у двери есть специальная банкеточка, чётки в чехле, ночь длинная, если хотите, вам принесут наливки и пирожков»...

Голос второй, мужской, бас-баритон:

« — Человек... Я слышу, как ты дышишь, и шелестят полы сутаны...

Тебя называют отцом, ты, должно быть, добр, раз служишь Ему.

Молись, выводи громче, чтобы меня не услышала вдова.

Не думай, что я действительно настолько слаб и стану выпрашивать у тебя помощи для себя.

Всё брехня, я не носил бархата и серебра, я никого не карал и никого не миловал, просто в мире должен быть кто-то, способный всегда оказываться в нужное время в нужном месте.

Взгляни незаметно в окно, раз ты служишь Ему, там, в саду ходит одна из Его дочерей.

Тебе сказали, что она ведьма...

Думай сам, я никогда никому не даю советов.

Я могу только просить за неё.

Ноябрь, уже заморозки, а она босая, стопы разбиты, покраснели.

Она давно не ела, и нельзя женщине садиться на холодную землю.

Ночь ещё долго не сломится к утру, тяжёлая, как гранит, ледяная вода бренчит в канале, я ещё не разучился слышать, как подкрадывается смерть, а Доларис никогда этого не умела.

Она прячет руки за пазуху. Замерзла.

Выйди, человек, скажи ей, что Дандо умер.

Предал её и умер.

Скажи ей, что она мне никогда не была нужна, что я всегда ей лгал.

Хорошо скажи, так чтобы она поверила и возненавидела меня.

Пусть никогда больше не приходит, она погубит себя.

Ей нужно позаботиться о себе, найти хорошего мужа, таборного цыгана, кудряша, белки жемчужные, а руки — резной кизил...

Потом, когда кончишь молиться, выведи её, только осторожно, за пределы усадьбы, бойся горбуна, дай ей обогреться, поесть и выспаться, и хотя бы в эту ночь никому не давай обижать. Она крещена, она благой вести, цыгане всегда принимают веру той страны, где кочуют.

Подожди, человек, погоди отказываться или давать согласие, я могу отплатить тебе за помощь, я знаю все клады в округе, когда я умру, я найду способ научить и тебя второму зрению, это несложно, и не противоречит Ему.

Не хочешь? Согласен бесплатно? Ну-ну, трудно тебе здесь будет.

Хочешь знать правду? Тебе всё рассказала вдова, мне нечего добавить о себе, вот на свиту она зря наговорила.

За мною шли не дьяволы и не убийцы. Одни поднимали ячмень из зерна, другие растили из мальков рыб, третьи учили волчат находить сосцы, четвёртые приводили к оленьим важенкам самых сильных самцов, и учили секачей-кабанов сражаться в день весеннего равноденствия…

Перечень долог, он утомит тебя, человек.

Что бы я стал делать, если бы оказался на свободе? Смешной ты...Задаёшь такие вопросы...

Для начала мне отсюда выйти не суждено, а если бы и вышел, я нашёл бы себе занятие поважнее, чем грызть кому-нибудь горло или бесноваться.

Да выйди я на волю, я никого бы не видел, кроме неё.

Взял бы на руки, утешил, и пошли бы мы домой по обручальной дороге,

На этой дороге время не течёт, а вечно весеннее равноденствие, и виноградники красно-зелёные.

Кто по этой дороге идёт домой, тот весь век странствует.

А потом бы я вернулся, человек, и никто бы не смог более остановить Охоту.

Моя ошибка была в том, что я не был счастлив.

А несчастного всегда сожрут люди, это подлое преступление — быть несчастным. Быть несчастным, значит думать только о себе.

Несчастье, человек, легко входит в привычку...

Я видел рай, человек. Видел издали, мимолётом,

Славная была бы Охота, которую ведёт счастливый Охотник.

Мы вечно скакали бы вдвоем по обручальной дороге — я и Доларис на одном Коне.

Я всё же поддался на твои расспросы, человек, и заболтался впустую.

Иди к ней.

Молись, будь отцом.»

Голос первый, женский, контральто:

«— Святой отец! Что вы делаете? Дверь открывать нельзя ни в коем случае! Вы с ума сошли! Я на вас в святейшую коллегию подам!

Я сейчас людей позову Иоганн! Охрана! Огня!

Учтите, если он вас не убьёт, я добьюсь, чтобы вас лишили сана!

То есть как это вы поедете с ним? Вы что одурели: священник в свите Дикого Охотника?!

Пусти совсем щеколду, сволочь! Ка-ра-ул!!!...»

19-30 июня 1998 г.

Москва

9
ВСЕГО ГОЛОСОВ
15
Новый номер
В ПРОДАЖЕ С
24 ноября 2015
ноябрь октябрь
МФ Опрос
[последний опрос] Что вы делаете на этом старом сайте?
наши издания

Mobi.ru - экспертный сайт о цифровой технике
www.Mobi.ru

Сайт журнала «Мир фантастики» — крупнейшего периодического издания в России, посвященного фэнтези и фантастике во всех проявлениях.

© 1997-2013 ООО «Игромедиа».
Воспроизведение материалов с данного сайта возможно с разрешения редакции Сайт оптимизирован под разрешение 1024х768.
Поиск Войти Зарегистрироваться